Бегун уже удалялся, и Тойер слышал, как благонравный Штерн шипел на Хафнера: мол, мог бы сказать то же самое, но повежливей.

Все снова стояли вокруг утопленника.

Старший гаупткомиссар с трудом оторвал взгляд от заржавевшей молнии на мешке для перевозки трупов, с которой возились двое санитаров, и подумал, что есть что-то трагикомическое во всем этом невеселом начале дня.

Патрульный полицейский подошел к группе зевак, что-то им сказал и через некоторое время подозвал к себе Штерна.

— Звонил Лейдиг, — сообщил Тойеру его бравый подчиненный, вернувшись. — Дело курирует новый следователь из прокуратуры, дама. Кажется, она горячо взялась за дело, хочет встретиться с нами в отделе.

— По-моему, это как-то связано с масленицей, — громко заявил Хафнер.

— Что — это? — устало поинтересовался Тойер. — Дама из прокуратуры? Или моя рубашка? — С джинсами он носил рубашку в крупную красную клетку, на манер канадских лесорубов. В ее чистоте он давно уже не был уверен.

— Его спихнул с моста кто-нибудь под газом.

— Вчера был третий день Великого Поста! Среда! — внятно выговаривая слова, напомнил Тойер. — Люди уже полдесятого лежали в постели, приняв нужную порцию. — Его все больше раздражали хмельные соображения молодого коллеги. — Ладно, хватит. Поехали домой.

Он имел в виду контору.

Свист, трели и пение, потому что погода стоит прекрасная. Кто сказал, что на высоте всегда холодно? Макферсон — это Дункан, а Дункан — кто-то другой, но все эти фамилии — всегда он. Он очень охотно бывает самим собой. Он мурлычет мелодии, насвистывает, ловко имитирует соловьиные трели и пакует свои вещи.