Честно говоря, эти страницы романа (особенно — связанные с допросами героя в «органах») показались мне слабее прочих и в чисто литературном отношении. А может, это, действительно, лишь показалось, поскольку ничего нового об интеллигенции и «органах» сказано не было, а литература оказалась не выше сообщенной с ее помощью информации. Здесь же впервые возникает легкое недоумение: беседа со следователем убедительной не выглядит. Героя вызывают в КГБ не столько для того, чтобы задать неприятные вопросы о его друге-диссиденте, сколько, чтобы вывести на разговор о его, героя, странной способности убивать людей. Красногорову и самому-то неясно, насколько все случаи подобного рода, какие он может вспомнить, противоречат элементарному «везению» и теории вероятности, а гебешники уже все просчитали и сделали вывод: «виновен».

Надо полагать, что и самому автору этот момент (весьма важный для сюжета и даже определяющий) показался не очень-то убедительным, иначе для чего ж было писать третью часть романа — «Записки прагматика», воспоминания следователя госбезопасности, который в стоге сена нашел-таки зерно? Жизнь Красногорова прослеживается гебистом весьма детально, и много страниц посвящено тому, чтобы убедить читателя — для подобного расследования был резон. Но, чем многословнее и литературно тщательнее выписываются звенья цепи, тем яснее становится, что в эту сеть рыбка попасть не могла. Слабые, далеко не очевидные случаи странных кончин, связь их с туманной тенью Красногорова, маячащей в отдалении, просматривается лишь в предположении уникальной интуиции следователя Красногорского. Убедить читателя «Записки прагматика» могут, по-моему, лишь в том случае, если читатель заранее убежден в том, что «органы знают все».

Красногоров думает о Предназначении, Красногорский говорит о Роке применительно к способностям подследственного, но, по сути, речь идет о детерминированности, от которой Красногоров хочет убежать, а Красногорский — примазаться.