окраинах», «насилием, связанным с употреблением наркотиков», «насилием в шко-

22

лах»? О каком тендере я думаю, когда прошу вас вспомнить об ухмыляющихся, надменных

пограничниках при пересечении границы в Боснии, караванах джипов, следующих за своими

воинствующими царьками в Сомали, о чьей-то радости, когда взрывается еще одна бомба

террористов в стране басков, о молодых людях, размахивающих автоматами, прогуливаясь по

разбомбленным улицам Бейрута?

Конечно, в нашем воображении возникают мужчины. И не просто мужчины, а молодые

мужчины — подростки или молодые люди, которым за двадцать, и относительно бедные

мужчины, из рабочего класса или низших групп среднего класса.

Как же наши социальные комментаторы обсуждают эти проблемы? Замечают ли они, что

проблемы молодежи и насилия являются на самом деле проблемами молодых мужчин и наси-

лия? Они когда-нибудь говорят о том, что как только этнический национализм где-нибудь

поднимает голову, то это голова молодого мужчины? Говорят ли они о мужественности

вообще?

Нет. Послушайте, что сказала эксперт, которую попросили прокомментировать жестокое

убийство 21-летнего Мэтью Шепарда, гея, студента университета Вайоминга. Когда ей

напомнили, что от 80 до 90 процентов людей, арестованных за преследование геев, молодые

мужчины, социолог Валери Джен-нес заметила, что «эти данные говорят о том, что молодежь

работает над проблемой своей идентичности в переходный период из домашнего состояния во

взрослое»9. Оказывается, главной переменной здесь является «юность»? Проблема возраста и

ген-дера оказалась скрытой за исключительно возрастной переменной. Тендер исчез. Так

звучит молчание. И именно так выглядит невидимость.

Представьте теперь, что все это женщина — этнические националистки, или участницы

военизированных формирований, или преследовательницы геев. Вот это был бы сюжет!