социологии ген-дера, который ведет одна из моих коллег. Как только я вошел в аудиторию,
одна студентка оторвалась от своих записей, взглянула на меня и воскликнула: «Наконец
объективное мнение!» Я столь же «объективен», как и мои коллеги, но в глазах студентки
являлся носителем объективности. Я был носителем голоса научной и рациональной
объективности, вне связей с опытом, вне телесности, вне расы, вне тендера. Объективность
выглядит как я! (Ирония судьбы — возможно, я произносил в этой аудитории вещи, еще более
неожиданные, чем мои коллеги-женщины. Если женщина или афроамериканец, преподавая,
сказали бы: «Белые мужчины привилегированы в американском обществе», — то наши
студенты отреагировали бы соответственно: «Конечно, разве вы можете сказать что-то
другое? Вы предубеждены и тенденциозны». Для них такое нормативное утверждение
вскрывало бы внутренние предубеждения тендера, расы как случай определенной
«адвокатской» защиты. Но если именно я, объективный профессор, говорю об объективном
факте, тогда, возможно, они над этим подумают и запомнят.)
Такое равенство — «объективность=мужчина» — имеет огромные практические последствия
в каждой сфере нашей жизни, с начальной школы до профессионального и высшего
образования, на каждом рабочем месте. Зиммель пишет: «Позиция власти мужчины не только
утверждает его относительное превосходство над женщиной, но и подтверждает, что его
стандарты обобщаемы далее уже в качестве общечеловеческих стандартов для „равного"
управления мужчинами и женщинами»8.
Современные дебаты
Думаю, что и в вашей стране сегодня идут дискуссии о мужчинах и мужественности. Мы просто
об этом не знаем. Например, о каком тендере я думаю, когда размышляю над американскими
проблемами — «подростковым насилием», «криминальным насилием», «насилием на городских