Эта церемония (или "пуджа"), которой я так страшился, происходила в послеполуденное время в конце первой из двух недель, посвященных Монламу. Она следовала после длинной лекции Регента о жизни Будды Шакьямуни. Сама пуджа длилась более четырех часов, а после этого я должен был читать наизусть длинный и трудный отрывок из Канона. Я так волновался, что не понимал ни слова из того, что говорилось до этого. Мой Старший Наставник — Регент, Младший Наставник и Мастера Ритуала, Одежд и Кухни — все были взволнованы в равной степени. Главная причина их тревоги заключалась в том, что во время церемонии я сидел высоко на троне и никто не мог подсказать мне, если я вдруг запнусь.
Но вспомнить свой текст было только половиной дела. Эта процедура длилась так долго, что у меня появлялся еще один повод для страха: я боялся, что мочевой пузырь может не выдержать. В конце концов все проходило благополучно, даже в самый первый раз, когда я был совсем юн. Но помню, что был ни жив ни мертв от страха. Мои чувства были скованы до такой степени, что я не замечал ничего из происходящего вокруг. Я не замечал даже голубей, которые воровали подношения с блюд. Начинал замечать их я только на второй половине своей речи.
Когда все это оставалось позади, я бывал безумно счастлив. И не только потому, что следующие двенадцать месяцев оказывались свободными от этого страшного дела, но еще и потому, что затем следовал один из наилучших моментов жизни Далай Ламы в течение года. После этой церемонии мне разрешалось ходить по улицам, чтобы я мог увидеть "торма", огромные, ярко раскрашенные скульптуры из масла, которые по традиции в этот день подносились Буддам. Разыгрывались кукольные представления, военные оркестры играли музыку, и повсюду люди были совершенно счастливы.