А поэт В. Брюсов высказался так:

– Не знаю писателя (кроме разве Эдгара По), который произвел бы на меня такое впечатление. Я впивал в себя егo романы. Некоторые страницы его произведений произвели на меня неотразимейшее действие. "Таинственный остров" заставлял меня леденеть от ужаса. Заключительные слова "Путешествия капитана Граттераса" были для меня высшей доступной мне поэзией. Последние страницы "20 000 лье под водой", рассказ о «Наутилусе» (подводном корабле), замершем в безмолвии, до сих пор потрясают меня при перечитывании…

Да и сам Брюсов отдал изрядную дань фантастике: роман "Гора Звезды…", драматические сцены «Земля», рассказ "Республика Южного Креста", "Восстание машин", "Мятеж машин"; повесть "Первая междупланетная экспедиция" о полете на Марс, написанная уже после Октябрьской революции. В неопубликованной статье "Пределы фантазии" Брюсов наметил "три приема, которые может использовать писатель при изображении фантастических явлений:

1) Изобразить иной мир – не тот, где мы живем.

2) Ввести в наш мир существа иного мира.

3) Изменить условия нашего мира."

Блестящая классификация! Слышите это мудрое: три приёма? Снова разговор заходит о методе. Не зря мэтр поэзии любил Жюля Верна. Интересно, когда у фантастов Жюля Верна отберут окончательно? Ведь не могли же Толстой с Тургеневым или Брюсов восторгаться жалким, низким, вульгарным фантастом? Никак не могли. Чувство эстетического, зашитое в мозжечок, протестует. Значит, берем автора «Робура-Завоевателя» и "Двадцати тысяч лье под водой", выдираем с мясом из фантастики и переставляем на другую книжную полку.

Поближе к "надменному эстету".

Итак, мы видим, что термин «фантастика» и титул «фантаст» (аналогично, по принадлежности к литературному направлению или как констатация творческого метода: «реалист», «романтик», «символист» и пр.) не были окончательно дискредитированы во время оно.