Но возвращаюсь к началу моего письма. Вас удивило, наверно, когда я заметил, что у меня почти нет впечатлений? Вернее сказать, впечатления не те, которых я ожидал. Я ведь столько наслышался о Париже, что думал о нем невесть что. Мы уже побывали на Новом мосту и в Люксембургском парке. И что же? Я совершенно не испытываю восторга. У Нового моста страшная толчея — только и знай, что держись за карманы; лошадь статуи Генриха IV не идет ни в какое сравнение с конем Людовика XV на памятнике в нашем Бордо, а Самаритянка оказалась всего лишь водонапорной башней. Но главное — это улицы, тесные, грязные, не лучше, чем у нас в городе, они буквально насквозь простреливаются бесчисленными каретами, фиакрами, тюрготенами и караба, запряженными то шестеркой, а то и восьмеркой лошадей. Все это летит с таким грохотом и такой быстротой, что, если тебе лишь забрызгали грязью платье, ты должен благодарить создателя, ибо здесь ничего не стоит потерять руки, ноги, а то и голову!..

Конечно, может быть, все эти мрачные впечатления усиливал дождь, почти не прекращавшийся в последние сутки и превративший обычную уличную грязь в непролазную слякоть? Не знаю. Очень может быть. Но повторяю еще раз: я чувствую сейчас, как не чувствовал еще ни разу с тех пор, как уехал из дому, насколько все вы далеки от меня!..

А вот и третье из писем той поры. Оно особенно дорого мне живостью восприятия увиденного в те дни. И еще тем, что здесь впервые упомянуто его имя…

Жан Буглен — родителям.

Париж, 15 сентября 1789 года

…У меня к вам настоятельная просьба, мои дорогие: порвите мое предыдущее послание — мне стыдно за него!..

Сейчас я не понимаю даже, как мог писать такое!

По видимому, погода создает настроение. И сегодня, когда светит яркое солнце, на душе у меня также ярко и светло. Не подумайте только, ради бога, что я стал меньше любить вас и меньше тосковать по дому: эти чувства во мне не изменились. Но если бы вы знали, каким я вижу теперь Париж! Какие краски и формы! Поистине Париж — центр вселенной, обитель избранных счастливцев!..