– Вы считаете, что должны были заметить их раньше?

– Ну да. Я был слишком занят, обсуждая с вами отцовские имена. Иначе мне не пришлось бы вылетать на обочину.

– Тогда это отчасти моя вина, я отвлекла вас.

– Это не ваш профиль. Вы не в курсе, зато я должен знать.

– Ну, – сказала она, – ничего страшного. Мы же выкарабкались.

– Если бы парень в "бьюике" впереди был хоть чуточку умелее, нам бы это не удалось.

– Он бы сбил нас? Я кивнул:

– А из "доджа" пристрелили бы.

– Но не меня. Я лежала на полу, тогда как вы стали мишенью.

Я пожал плечами:

– Не имеет значения. Если бы вы спаслись при столкновении, они пристрелили бы вас чуть позже.

– Ваш голос звучит так обыденно.

– Вовсе нет. Происшедшее меня пугает.

– Может быть. Меня оно тоже пугает. Но вы как будто чего-то ожидали. Для вас это не было неожиданностью. Вы не смятены, не раздражены и не... ошеломлены. Я не знаю, словно с вами такое случается каждый день.

– "Ошеломлен" здесь ни при чем. "Ошеломляться" бесполезно. Как и проявлять свою растерянность. Кроме того, это парням из тех машин следует переживать.

Мы проехали по прогулочной аллее и по Белл-Серкл. В зеркале заднего обзора никого не было.

– Значит, вы делаете то, что делаете, отчасти потому, что испытываете некоего рода нравственный гнев?

Я посмотрел на нее и покачал головой:

– Я делаю то, что делаю, потому что мне от этого хорошо.

– Боже мой, – вздохнула она, – какой вы упрямый.

– Некоторые считают это достоинством при моей работе, – сказал я.

Она посмотрела на пистолет, лежащий на сиденье.

– Не следует ли вам убрать его?

– Я думаю, пускай полежит, пока не приедем в "Ритц".

– Я никогда в жизни не прикасалась к пистолету.

– Это тонкие инструменты, – сказал я. – Если они хорошие, то очень точны.

– Этот хорош?

– Да. Очень приятный пистолет.