“Римлянцы, совграждане, товарищи дорогие!”

В 1997 году я нечаянно поселился в Переделкине. Всемирно известный поселок писателей пустовал и готовился уйти в небытие с молотка. Я ходил в Дом творчества звонить на бывшую работу, пытаясь получить не выплаченную за несколько месяцев зарплату. Однажды я опередил прихрамывающего старика. Высокомерный и раздраженный, он стоял с тростью у будки, ждал, когда я окончу разговор и положу трубку, лицо его постепенно краснело, а седые волосы белели. Я поругался с работодателем, положил трубку,  истерично дернулся вон и нечаянно смахнул на пол зверски звякнувший аппарат.

Как же этот старик орал, срывался на фальцет, топал ногой и бил своей палкой по стойке вахтеров. Я удалился оглушенный и в воображении своем продолжал ругаться уже с этим стариком: “Как Вы смеете мне тыкать?! — гневно вопрошал я и негодовал. — Да кто Вы… кто ТЫ такой?!”

Этот старик был Михаил Михайлович Рощин.

Как бы подкидывая колено, он хромал по пустым коридорам этого заведения, казался одиноким и всеми забытым. В лучших традициях любвеобильных мужчин, он оставлял старые и покупал новые квартиры своим женам, и в итоге остался в тесном, больше похожем на склеп гостиничном номере Дома творчества. В этом  Доме за ним ухаживали последняя жена, театровед и преданная фанатка его творчества, и постаревшая вахтерша, с которой он крутил страстный роман в молодые годы, здесь же в этом Доме, не казавшемся тогда таким унылым, постаревшим, заброшенным. Женщины окружали его с самого детства, с “женского эшелона”, как и все его поколение, родившееся незадолго перед войной.

Он был красивый мужчина. Мужественный, обаятельный и остроумный. От него всегда веяло свежестью и чистотой. Я думаю, сама аура его такая — светлая, чистая. Михаил Рощин из тех счастливых людей, которые никому не должны и никого не обидели; кто помогал, как мог, всем, просящим о помощи; на которых не злятся враги, которым не завидуют друзья; кого до сих пор любят и с теплом отзываются многочисленные любовницы, жены и дети.