С ужасным грохотом накренилась и рухнула верхняя часть мачты, длиной в пятьдесят футов. Паруса раздирались с неестественным треском. Корпус яхты отяжелел и стал неповоротливым... Именно в эту секунду вопли замерли — в центре шторма всегда бывает такая мертвая точка, — потом какофония звуков вспыхнула с новой силой. Но мне было уже все равно: ужас происходящего вытеснила боль, нестерпимая боль в правой руке Меня прямо-таки скрючило от нее, хотелось биться головой о холодный металл палубы, но я видел, как в голубой прозрачной воде, в тридцати футах от меня с наветренной стороны, барахтается Билл и нервно крутит головой, высматривая, нет ли поблизости акул. Здоровой рукой я выхватил из гнезда пробковый спасательный пояс-подкову и на лине

— Заткнись!

Потом стащил с шеи всю эту сбрую и, неловко размахнувшись, бросил ее за борт, рухнув на мокрую палубу. В трюме плескалась вода, много воды. Машинально я рассматривал путаницу снастей и парусов, которые беспомощно свисали за борт вместе с мачтой. Четверо моих матросов помогли Биллу влезть на борт: наша яхта только чуть-чуть возвышалась над водой. Меня пронзило: мы тонем!

Кое-кто из моей команды уже карабкался на борт «Кастора», который торчал рядом. Под праздничным австралийским солнцем и у наших противников был жалкий вид. Я же как капитан ждал до последнего: во-первых, потому что капитан так и должен поступать, а во-вторых, я не мог двинуться от непереносимой ломоты в руке. Каждое биение пульса буквально сотрясало ее.

— Давайте руку! — закричал мне матрос с высокого борта «Кастора». Но об этом не могло быть и речи.

Тогда они наклонились, схватили меня сзади за рубашку и втащили на борт. Поул Уэлш, сильно загорелый, похожий на кинозвезду, смотрел на меня, наморщив широкий лоб.

— Какого дьявола, — начал он, — вы залезли в мою воду, вы...

Тут его взгляд опустился на мою руку.

— О Боже! — сказал он, и его загорелое лицо стало цвета замазки.