Он хотел утвердить свою невиновность, но моя рука была слишком сильно повреждена, чтобы спорить. Я нежно баюкал ее и смотрел за борт на свою яхту.

Одна из лодок сопровождения подошла, чтобы взять «Поллукс» на буксир, но по белым пузырькам воздуха, выходившим из задней части кормы, я понял, что уже слишком поздно.

— Тебе не следовало так поступать, — сварливо попенял мне Поул. — Лодки сопровождения подобрали бы Роджерса.

Он переводил взгляд с «Поллукса» на мою руку, и казалось, что его сейчас вывернет. Я не хотел смотреть на свою руку, но Поул меня спровоцировал: она была такая же, как всегда, только под покрытой австралийским загаром превосходной кожей, прямо над кистью, образовался как бы еще один локоть.

— Ух ты! — вырвалось у меня; голова закружилась до дурноты. Так всегда бывает, когда вы грубо сталкиваетесь с бренностью собственного тела.

— Надо доставить тебя домой, — озабоченно сказал Поул. Даже сквозь боль я понял, что он говорит это на публику, а отнюдь не для меня. Такой уж был этот Поул, хороший парень, чуткий к тому, что о нем подумают.

Но никто его не слушал. Все смотрели на «Поллукс», который, выпустив последнюю струйку серебряных пузырьков, как дельфин, скользнул в глубину.

Подул ветер, «Кастор» накренился, а я смотрел на плавающие обломки «Поллукса», на все, что осталось от яхты стоимостью в полмиллиона фунтов, которая тихо опускалась на дно Тасманского моря.

Глава 2

В больнице, чистой и прохладной, было много маленьких пальм и еще больше репортеров, выкрикивающих свои вопросы об затонувшей яхте и агрессивных выходках Мартина Деверо. Я на всякий случай упрямо молчал. Они крутились возле кабинета врача, где я находился в данное время. Доктор захлопнул дверь прямо перед их носом и при ярком свете лампы приступил к своим скверным делам. Он сказал, что мне еще повезло. Что-то сильно ударило по моей лучевой кости и раздробило ее как раз тремя дюймами выше запястья.