Ужасен мир чистогана: пока Коэльо описывал арабские пустыни или латиноамериканские деревеньки, процент изврата был значительно меньше. Но Бог с ней, с эволюцией Коэльо: это тема не литературная, над ней пусть размышляют экономисты либо психиатры. Нас занимает образ русского бизнесмена, который несколько раз кряду назван в книге Абсолютным Злом. И сам он в финале, безнаказанно перемочив всех и улетая домой в «корпоративном самолете», чувствует, что «парящий над ним ангел с густыми бровями укажет ему путь, которым он будет следовать отныне». Я думаю, что это над ним парит Брежнев, который ввел когда-то войска в Афганистан — и вот теперь такие ужасные последствия.

Кстати, кое-какого ума у Коэльо действительно не отнять. Не было бы у него этого ума — мы бы сейчас обсуждали чью-нибудь другую книгу, и в иркутский ресторан водили бы кого-нибудь получше. Автор заставляет Игоря Малеева непосредственно перед финальным двойным убийством произнести целый монолог о том, что в СССР всех учили воспринимать людей как братьев, а потом это все рухнуло и он до сих пор не может оправиться от шока. Какая мораль, откуда — если все, чему учили, накрылось? Именно тогда он и стал Абсолютным Злом, а теперь оно только вылезло наружу. То есть в главном Коэльо не ошибся: он увидел в России людей с пустотой внутри, с непреодоленной и неосмысленной травмой, и то, что в его новом романе (продающемся во всем мире со страшной силой) русский сделан именно воплощением богатства, зверства и безнаказанности, — глубоко неслучайно.

Одного мы добились: нас наконец перестали воспринимать как слабых. Игорь Малеев силен, владеет самбо, стреляет без промаха и не рефлексирует попусту. Правда, отдельные пьяные бродяги еще существуют и даже разгуливают по ресторанам, но в целом Россия — мир победившего гламура, даже и в Иркутске. Можно ли гордиться такой переменой имиджа? Ведь Коэльо — действительно честный плохой писатель, то есть самый беспристрастный фиксатор. Мы остаемся экзотической страной, где можно раскрутить сильную фабулу с любовью-кровью, но почему-то о нас все чаще хочется сказать так же, как о голосе идиота: «сильный, но противный».