Не будем также соблазняться простоватой, нарочито соблазнительной мыслью, которую авторы подбрасывают невзыскательному читателю в качестве основной морали (Дяченки хорошо изучили механизм читательского интереса — некоторые потребители прозы не могут без такой басенной морали, а не находя ее — остаются неудовлетворенными, всерьез обиженными; если писатель хочет, чтобы его любили, он должен научиться кидать простому читателю готовые выводы, а сложного, напротив, привлекать недосказанностью, — так в советские времена отдавали положительному герою лобовую банальность, а главный вопрос влагали в уста отрицательного). У Дяченок ближе к финалу высказана именно такая лобовая мысль — что все цифровые технологии, заставляющие нас подменять собственную личность виртуальной, суть утонченные способы вербовки, к которой прибегают… ну, не инопланетяне, скажем, а альтернативная форма жизни. Долой компьютер, телевизор и сетевую игру. Читатель, который добудет из «Цифрового» только этот вывод, недалеко уйдет от родителей героя, в первой же главе отлучающих его от компьютера, дабы «снять с иглы». К каким катастрофическим последствиям это повело — прочитавшие уже знают, а не читавшие догадываются.

Главная же задача авторов, которая, как всегда у МСД, несколько в тени, — отчасти сродни эксперименту пилота Пиркса в лемовском «Дознании»: там герою предстояло понять, кто из членов экипажа робот. Пирксу было легче — он смоделировал нештатную ситуацию и в конце концов понял, кто действует по сложному, но алгоритму, а кто способен принять незаконное, но спасительное решение. МСД задаются вопросом: что отличает «цифрового» героя от подлинного? Как отличить персонажа с написанной для него программой (кто пишет — неважно, назовите инопланетянином, провокатором, манипулятором) от человека, которого этот вирус еще не поразил?