Фантастика в России долго грозилась: да мы… да всех… да если б нас только оценили по достоинству! Ну вот, вас оценили; по сути, только вас и читают; Лукьяненко, не говоря уж о Пелевине, — уверенно бьет любого реалиста в борьбе за звание главного русского прозаика. Впрочем, где эти реалисты? Маканин, автор «Лаза» и «Сюра в пролетарском районе»? Славникова, автор «2017»? Кабаков, автор «Последнего героя»? Прилепин, и тот, говорят, работает над полуфантастической авантюрной повестью. Если фантастика сейчас сделает то, к чему призвана, — смоделирует грядущее и предложит нового героя, как в шестидесятые, — ее никогда уже не удастся загнать в гетто. Если продолжит сочинять про космическое мочилово или про метрополитеновские похождения выживших после апокалипсиса — пусть потом не жалуется. Время выйти из сумрака, кто не слышал — я не виноват.

В каких направлениях может пойти моделирование общего будущего? Тут надо взять на себя смелость принять — а главное, мотивировать — одну из трех моделей. Все они давно сформулированы, и тексты на эти темы уже написаны, однако в них нет единой картины мира, каким он будет в ближайшие десятилетия: фантасты очень уж боятся высказаться открытым текстом. Им страшно попасть под критический обстрел: в резервации-то обеспечен восторг фанов, а тут приходится выйти в серьезный контекст, на перекресток мнений.

Модель первая: «Остров Россия», по Цымбурскому. Россия деградирует, ужимается, съеживается почти до Московии, — но тем самым сосредоточивается, собирается и постепенно переходит из древнеримского формата в новоевропейский. Это не утопия и не антиутопия, а наиболее вероятный сценарий, сулящий интересные психологические коллизии. Некоторые подходы к изображению этого мира — неизбежно ужимающегося и ветшающего после каждой очередной катастрофы — наметили Дяченко в «Армагед-доме», но лишь в первом приближении.