И его охватывал страх, животный, первобытный страх.

В моменты просветления он сознавал, в какую он скатывается пропасть, и дважды пытался покончить с собой. Но глаза следят за ним и днем и ночью.

В следовавшие после пыток часы Калан заново переживал все свои муки. Он засыпал и просыпался в холодном поту, в ужасе глядя на дверь, за которой ему слышались шаги, извещающие о новом сеансе. Последние два дня ему слышались голоса, и он узнавал среди них свой собственный голос. Он слышал, как называл имена своих коллег, слышал женский голос, голос Кристины, убеждавший его:

— Признайся, Максим… Говори, Максим…

Но, находясь на краю гибели, Калан, поддерживаемый ненавистью, сравниться с которой может только страх, все еще сопротивлялся. В момент просветления он сознавал, что никогда уже не будет прежним человеком.

Калан внезапно проснулся от смеха, кристально чистого смеха, напомнившего ему что-то далекое из его прошлого.

Он с трудом поднялся. Смех сразу прекратился. Ему показалось, что он сходит с ума.

Калан провел рукой по бороде, по затрудняющему дыхание сломанному носу и вздрогнул при мысли о пропускаемых через его тело электродах, которые элегантный человек устанавливал на самых чувствительных органах.

Калан вцепился зубами в грязный рукав своей куртки, на которой уже тогда, когда он впервые ее надел, были темные пятна. Он решил, что надо говорить… Сказать все, чтобы освободиться от мучивших его безмозглых скотов. Он скажет все, чтобы избавить себя от следующего сеанса. Назовет имена, обрекая на смерть несколько человек, которые вскоре будут навсегда забыты. Какое это имеет значение? Что значит жизнь муравья по сравнению с вечностью?

Он упал на кровать и не отреагировал даже на шаги в коридоре. Дверь открылась, и Калан прижался к стене.

— Господин Калан, сядьте, пожалуйста.

В голосе дружелюбие. Калан открыл глаза и увидел перед собой улыбающегося ему высокого крупного человека. Высокий блондин спортивного сложения был похож на кинозвезду. У него был светлый, открытый взгляд. Его присутствие в этой обстановке казалось неуместным.