— А про остальных?

— Все, кроме Мартена, связывались со мной сами.

— Когда он погиб? До или после вашего визита?

— После — ответил Эрбах, опустив голову.

— Меня удивляет одно,— сказал Калон,— систематические несчастные случаи для камуфлирования убийств. Обычно политическая полиция не пользуется такими методами. Она арестовывает, пытает, убивает…

— Я тоже не нахожу объяснения. Странно также, что Шлайдена арестовали, заставили говорить, а затем отпустили, чтобы удушить газом.

— Иначе, кто же вас выдал?

— В таком случае почему меня до сих пор не арестовали?

— Чтобы ликвидировать вашу сеть, если Шлайден сказал им, что вы шеф.

Эрбах провел рукой по лбу и облокотился на стол. Он чувствовал себя старым и усталым.

— Они располагают жуткими средствами, чтобы заставить человека говорить, — вздохнул он.

Калон встал, посмотрел на рисунок жирафа. Манера, напоминающая Уолта Диснея. Он обернулся.

— Надеюсь, вы сможете не попасть к ним? Я подозреваю…

— Конечно, но…

Он встал и подошел к Калону.

— Кто в случае моей смерти побеспокоится о моей дочери?

Калон не знал ответа. Он сказал только:

— Мне бы хотелось немного вздремнуть. Предыдущая ночь была у меня очень трудная.

— Вы хотите ночевать здесь? — испуганно спросил Эрбах.

— Вы гораздо больше рискуете, если я выйду от вас в столь поздний час.

Эрбах подумал, что у Калона нет ни сердца, ни нервов.

— Я могу вам предложить только комнату в мастерской. Я разбужу вас в шесть утра… если меня не заберут,— добавил немец.

Калон холодно улыбнулся и поставил на пол лампу, которую дал ему Эрбах. Он снял пиджак, достал пистолет и положил его рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Если эта комната должна стать его могилой, то по крайней мере он умрет не один. Калон волновался: Эрбах не был предателем, но он был засвечен.