Ну а если ум и такт отсутствуют, отсутствует и право редактировать…» Муля Миримский был одним из самых тактичных и проницательных редакторов, которых я знал. Мне не повезло: в «выходных данных» моих книг он редактором, увы, не числился, но весьма уважаемые авторы мне не раз говаривали: «Этот сюжетный ход подсказал Муля…», «От психологических неточностей меня уберег Муля…». А уж за произведения, в которых он был уверен, редактор Миримский, при всей негромкости своего голоса, сражался мужественно и до конца. Да и вообще… Я не всегда бываю согласен с еще одним афоризмом, принадлежащим тоже писателю-мудрецу: «Как поведет себя человек в трудную минуту, можно узнать только в трудную минуту». Я безошибочно мог предсказать, как поведет себя редактор Миримский в трудные минуты, которые столь щедро дарила нам пора необъятных цензорских полномочий. Он ни разу не оставил беззащитным, один на один с цензурой произведение, которое, по его редакторскому убеждению, обязано было явиться к читателям.

Меня очень трогала и его забота о тех мастерах слова, которые сами позаботиться о себе уже не могли, поскольку ушли из жизни… Кумир детей Николай Носов, переведенный на десятки языков, был человеком мрачноватым, как многие юмористы. И уж вовсе не допускал он критических вторжений в свое творчество. Так вот, Носов мне не раз говорил: «Закончил новый рассказ. Интересно, что о нем скажет Миримский». Муля остался верен Николаю Николаевичу и после его кончины: собрал и издал великолепный сборник, посвященный его жизни и книгам, неусыпно следил, чтобы юные читатели не расстались со своим веселым и мудрым другом. То есть чтобы издавались его повести и рассказы, однотомники и собрания сочинений. Да и только ли о продолжении носовской литературной судьбы он по-отечески пекся! Я был председателем комиссий по литературному наследию Льва Кассиля, Николая Носова, Виктора Драгунского — и был тронут верностью Мули тем, кто покинул землю… Подобная верность, что скрывать, не так уж часто встречается.