Нимотси целыми днями валялся на продавленном хозяйском диване, покуривал анашу и читал Себастьена Жапризо. Растительная жизнь его вполне устраивала.

"Мой рододендрон", - называла я его.

"Моя жертвенная коза", - называл он меня.

Со страной происходили немыслимые вещи, после путчей, восстаний, финансовых пирамид она становилась другой. Становилась другой и Москва - но все это проходило мимо меня; время уходило, как песок сквозь пальцы, мне оставалось лишь терпеливо ждать собственного конца.

После сошедшей на нет стажировки я устроилась в видеопрокат, Нимотси откуда-то приволок видеомагнитофон - и жизнь наша как-то упорядочилась.

Я приносила с работы кассеты, и целыми ночами мы с Нимотси смотрели все подряд, иногда устраивая склоку из-за фильмов: я просто обожала мелодрамы, но с обязательным счастливым концом, Нимотси же тихо млел от боевиков и фильмов ужасов.

Он вдруг возненавидел серьезный кинематограф, большие режиссерские имена вызывали в нем приступы глухой ярости - в такие минуты я жалела его, маленького, талантливого человека, не справившегося со своей судьбой.

Один раз кто-то из далекого киношного мира вспомнил о нем, о его фильме, получившем когда-то Гран-При - нам даже позвонили, но Нимотси откровенно выматерился в трубку под надсадный рев жаждущей ласки кошки Сони.

Больше звонков не было.

Пора увлечения Жапризо прошла - теперь наша комната была завалена дешевыми детективами в глянцевых обложках. Нимотси беззастенчиво их крал на развалах и в ближайшем букинистическом. Плохая литература и плохое кино утешали Нимотси. Я же ничем его утешить не могла, кроме постоянной навязчивой игры в фильмы теперь мы постоянно разговаривали фразами из попсового американского кино, ловя друг друга на неточностях, - в этой игре я всегда уступала Нимотси.