В фантазиях Ивана его родной пыльный Мариуполь представал Чикаго тридцатых годов: там пили водку, курили анашу и кололись, там привозили какую-то диковинную контрабанду, там стреляли в ментов и друг в друга, там были стертые в кровь от поцелуев губы, там были двойные и тройные самоубийства и обязательное колесо обозрения в песках на берегу умирающего моря. "А, главное, кетчупа побольше, - говорил Иван о кровавых финалах, - а для полного кайфу заезжего пидора-интеллигента, профессора-орнитолога замочим".

Он правил мои рукописи (к пятому курсу он перестал делать это, к пятому я была почти он), дописывая шариковой ручкой им же изобретенные маты, невозможно смешные, вызывавшие почти судорожную зависть курса.

Его бабы меня ненавидели. У меня. Серой Мыши, было исключительное право стирать его джинсы. "Ли Купер" на болтах.

Все остальные меня не замечали. Я была всего лишь второй строкой во всех его умопомрачительных сценариях. Но я ни о чем не жалела. Я не пожалела ни о чем ни на секунду.

Я смотрела на мир его глазами - вернее, мужскими глазами на мужской мир. Я знала, какие сигареты лучше курить и какие зажигалки лучше покупать, я знала, как оттягивать кожицу на члене, когда занимаешься онанизмом, поступательно-возвратными движениями; я знала, как уложить в постель любую женщину, - мой взгляд на секс был сугубо мужским взглядом, циничным и зависимым от удовольствий одновременно.

...В конце третьего курса Иван приволок Нимотси.

Вообще-то, Нимотси звали Игорь Истомин. "Нимотси" окрестил его Иван Истомин наоборот. Но кличка удивительно шла Нимотси, тщедушному белобрысому типу с глазами больной птицы.

- Гений режиссуры, - отрекомендовал его Иван, - будет наш сценарий снимать, "Умереть молодым" который.

...Умереть молодым.

У Ивана получилось. Он сильно удивился бы этой своей нелепой смерти выпасть из окна, на котором устроился покурить, ха-ха, - если бы был трезв. Но он не был трезв, и сердце его остановилось между шестым и пятым этажами.