Маме хотелось воспользоваться нашим пребыванием в Венеции, чтобы посетить художественные галереи, соборы, помечтать на площади Святого Марка и перед Мостом Вздохов. Но папа напомнил ей, что нам следует соблюдать указанные в визе даты, и, так как конечной целью нашего путешествия была Франция, мы не могли позволить себе задерживаться в пути.

Одним словом, мы не собирались ни распаковывать чемоданы, ни отправляться на какие-либо прогулки. К тому же в день нашего приезда в Венецию папа заказал через консьержа для всех нас билеты на парижский поезд. Человек принципов – он не допустил бы изменения программы, неожиданных выдумок, ненужных фантазий. Признаюсь, я был всецело на его стороне. Нетерпение поскорее отправиться в дорогу было вызвано, конечно, дифирамбами моей швейцарской гувернантки, мадемуазель Гортензии Буало. С раннего детства я слышал от нее, что только Женева и Лозанна могут сравниться с красотой и величием Парижа. Как не поверить этой влиятельной особе, которой полностью доверяли мои родители? Она волей-неволей следовала за нами во время панического отступления, и, не упуская случая, проклинала странную идею, пришедшую ей в голову десять лет назад, – стать воспитательницей в русской семье в Москве.

Несмотря на годы жизни в России, она ни слова не знала по-русски и объяснялась только на французском. Она же научила этому языку мою старшую сестру Ольгу, брата Александра, отца, мать и меня самого. И именно потому, что все мы более или менее хорошо говорили по-французски, папа выбрал местом нашего прибежища Францию.

Однако в нашей семье был человек, который высокомерно игнорировал этот язык и, более того, с трудом говорил на русском – моя бабушка по отцовской линии. Уроженка Кавказа, она оставалась истинной черкешенкой и говорила на ломаном русском только тогда, когда хотела, чтобы ее поняли внуки. Старушка отказывалась признавать, что мы уже были не в России.