Тяготы, выпавшие на нашу долю во время скитаний, были, по ее мнению, следствием некомпетентности царских министров, не сумевших выполнить приказы Его Величества. Из уважения к ней и усталости мы не оспаривали ее иллюзий. И даже не стали ничего объяснять ей, когда в Венеции она удивилась нашему интересу к городу, затопленному водой, на улицах которого нельзя было пройти не замочив ног. Мадемуазель Буало говорила по поводу бабушки: «Не волнуйтесь! Она все понимает, но шутит с вами. Рисуется!»

Я же считал, что «рисуется», скорее всего, м-ль Буало. Она была воспитана в гельветическом патриотизме и смотрела на себя как на главную жертву войны и революции, которые должны были бы пощадить ее, гражданку нейтральной страны. Мама ее очень любила, возможно, из-за своей любви к французскому. Я же ее ненавидел или скорее боялся. Из-за требовательности и резкости. Однако должен был признать, что она немного смягчилась в волшебной атмосфере Венеции. Вместе с мамой они попытались упросить папу отложить наш отъезд на несколько дней.

– Мы ведь в Венеции! Мы не можем уехать, не посмотрев ее! – вздыхала мама. – Такого случая, может быть, больше не будет никогда! Нужно перенести дату отъезда…

– Я знаю несколько итальянских слов, – поддержала м-ль Буало. – Если хотите, месье, я могу сходить узнать на вокзал, попытаться уладить дело…

Однако «месье» был непоколебим. Исчерпав все доводы, мама покорилась. Однако предложила в качестве «компенсации» поехать на вокзал не в моторной, стремительно разрезающей воду лодке шумной, а в идиллической гондоле. Папа снисходительно улыбнулся из-под своих коротких усов этому проявлению старомодного романтизма в супруге. Но она так умоляюще смотрела на него, что он уступил:

– Только, – сказал он, – мне кажется, что нас слишком много для одной гондолы и у нас очень большой багаж. Возьмем две, на всякий случай.

Мама, сдерживая радость, сложила по-индусски руки в знак благодарности, а м-ль Буало, выражая общее мнение, заключила: