Он был мусульманином, как и большинство его соотечественников. Перед революцией Шура забавлялся тем, что заставлял его злиться, показывая полу своего пальто, свернутую в виде уха свиньи, что, кажется, является тяжелым оскорблением для исповедующих ислам. Однако теперь такие глупые шутки были совсем неуместны. Большевистская угроза сделала нас всех серьезными. Брат поделился со мной пулями шрапнели, которые стали такими же неопасными, как билетики детской игры: мы сердечно поблагодарили сторожа за подарок.

Некоторое время спустя взрослыми овладела паника. Они разговаривали между собой только о паспортах, пропусках и расписании поездов. Слуги, которые, как мне помнится, были всегда сдержанными, исполнительными и учтивыми, потребовали прибавки к жалованью, оставили один за другим свои места, прихватив кое-какие безделушки и нагрубив маме. Шепотом говорили о том, что учащиеся офицеры – «юнкера», защищавшие город, – были окружены, разоружены и что большевики взяли власть в Москве в свои руки. Папа решил, что мы должны все бросить и бежать, чтобы спастись от неминуемого сведения счетов. В этих условиях не могло быть и речи о том, чтобы взять с собой Бари. Сестра, брат и я напрасно умоляли родителей, они были непреклонны. И после долгих переговоров согласились наконец отдать нашего дорогого доброго сенбернара хозяину, который нам его продал несколько лет назад.

Во время последнего обеда в нашей столовой, когда мы – молчаливые, удрученные – мысленно прощались с домом, в котором счастливо и обеспеченно жили столько лет, отворилась дверь, и на пороге – как живой укор – появился Бари. Он, никогда не входивший в дом, почувствовал в тот день, что мог себе все позволить. Невзирая на запрет, он пришел попрощаться с нами в последний раз, по-своему. Он знал, что больше нас не увидит, и грустил поэтому, как и мы сами. Вопреки всем приличиям сестра, брат и я со слезами на глазах бросились к нему и стали его целовать. Он благодарно лизал наши руки и жалобно скулил. Отец ласково разлучил нас и отвел Бари в конуру. Пес покорился, не сопротивляясь. Смотря на парижскую собачку г-жи Воеводовой, которая суетилась, желая получить прибавку к угощению, я с волнением вспоминал неуклюжего и преданного московского сенбернара. Но как смогли бы мы устроить его в нашей скромной квартире в Нейи? Мама была права: выбрав жизнь во Франции, мы должны были пожертвовать многим.