Ситуация, казалось бы, понятна, здесь мы ощущаем еще больше некие нити, ведущие к сотворению "Вельможи" в том обществе, которое наслаждалось, еще нет специфики "Пиковой дамы". Но дальше Карамзин начинает тему, с которой Пушкин вступает в полемику. "Однако ж аббат Н*, которому я привез письмо из Женевы от брата его, графа Н*, признался мне, что французы давно уже разучились веселиться в обществе так, как они во времена Людовика XIV веселились", то есть революция сняла веселье, но и до революции или уже не умели, или уже умели не так. Для Пушкина эта тонкость как будто не столь существенна 40-50 лет спустя, дореволюционные дела здесь противопоставлены, но не будем торопиться.

Итак, во времена Людовика XIV веселились, но там, "где прежде раздроблялись все тонкости общественного ума, где все сокровища и оттенки французского языка истощались в приятных шутках и острых словах, там заговорили... о цене банковских ассигнаций, и домы, в которых собиралось лучшее общество, сделались биржами".

Обстоятельства переменились, и истинная французская веселость стала редким явлением в парижских собраниях (приближаемся к полюсу "Пиковой дамы"! — Н.Э.). Начались страшные игры; молодые дамы съезжались по вечерам, чтобы разорять друг друга, метали карты направо и налево и забывали искусство граций, искусство нравиться (полное противоречие с "Записками" Натальи Петровны Голицыной! — Н.Э.)".

Крайне любопытно. Карточная игра здесь как некий признак упадка и скуки, даже дамы вовлечены в нее, ситуация совершенно "пиководамская". Армида не ведает, какие фурии вскоре обрушатся на людей, впереди тот гром, который разделит этот мир и далее создаст другой — внуков пиковой дамы.

Конечно, мы не имеем достаточно оснований (не имея черновиков), чтобы сказать, что толчок существенным мыслям Пушкина порожден был чтением этого текста, который Пушкин, естественно, читал с детства.