- Хозяйка лежит так один день, два дня. Долорес боится, хозяйка умрет, сказала девушка.

Женщина повернула ко мне красивое пылающее лицо.

- Где мой муж?

- Он внизу и хотел бы вас видеть.

- Не хочу его видеть, не хочу... - Тут она как будто начала бредить: Дьявол! Дьявол!.. О, что мне делать с этим исчадием ада!..

- Чем я могу помочь вам?

- Ничем. Никто не может помочь мне. Все кончено. Все погибло... И я не в силах ничего сделать, все, все погибло!..

Она явно находилась в каком-то непонятном заблуждении; я никак не мог себе представить милягу Боба Фергюсона в роли дьявола и исчадия ада.

- Сударыня, ваш супруг горячо вас любит, - сказал я. - Он глубоко скорбит о случившемся.

Она снова обратила на меня свои чудесные глаза.

- Да, он любит меня. А я, разве я его не люблю? Разве не люблю я его так сильно, что готова пожертвовать собой, лишь бы не разбить ему сердца?.. Вот как я его люблю... И он мог подумать обо мне такое... мог так говорить со мной...

- Он преисполнен горя, но он не понимает.

- Да, он не в состоянии понять. Но он должен верить!

- Быть может, вы все же повидаетесь с ним?

- Нет, нет! Я не могу забыть те жестокие слова, тот взгляд... Я не желаю его видеть. Уходите. Вы ничем не можете мне помочь. Скажите ему только одно: я хочу, чтобы мне принесли ребенка. Он мой, у меня есть на него права. Только это и передайте мужу.

Она повернулась лицом к стене и больше не произнесла ни слова.

Я спустился вниз. Фергюсон и Холмс молча сидели у огня. Фергюсон угрюмо выслушал мой рассказ о визите к больной.