Пожалуй, правильнее было бы сказать не отталкивание, а отмахивание: в деле, Толстой со своей духовной бессонницей как бы недостаточно милосерден или хотя бы снисходителен к людям и мешает им жить-поживать, не видя к этому никаких препятствий. В толстовском творчестве была радость жизни, правда постепенно слабевшая, но никогда не было беспечности жизни. А именно беспечность правит миром, даже теперешним миром, как будто мало дающим для этого оснований, и оттого присутствие Толстого, образ его, в нашей памяти сохранившийся, не только облагораживает, но иногда и утомляет, докучает. Соседство с ним для нас слишком невыгодно, и, судя по себе, иные люди заподазривают его в лицемерии, в стремлении покрасоваться, в потворстве ненасытному тщеславию, будто бы побуждавшем его держаться иначе, нежели большинство человечества, и обращать на себя общее внимание. Очевидная несогласованность его нравственных принципов со складом его жизни — Толстого измучившая и вызвавшая его уход — давала и дает до сих пор благодарную пищу для иронии. В огромной литературе о Толстом можно найти по этой части заявления истинно удивительные, вплоть до указания, что в искусстве саморекламирования Сергей Дягилев мог бы с пользой для себя взять несколько уроков у Льва Толстого.

На эти нелепости не хотелось бы возражать, тем более что людей, у которых «неприятие» Толстого коренится в ощущениях, напоминающих пресловутый упрек леонидо-андреевской проститутки по адресу расчувствовавшегося клиента — «как ты смеешь быть хорошим, когда я плохая?» — людей этих трудно было бы переубедить. Многое основано на плохом знании внутренней и внешней биографии Толстого, а иногда и на предвзято выхваченных, нарочито подтасованных данных в ущерб полноте. Случается, читаешь или слушаешь перечень таких отрицательных свидетельств и соглашаешься — нельзя не согласиться,— что они подлинны. Но легко было бы нарисовать картину фактически столь же точную, где вывод, однако, пришлось бы сделать совсем иной.