Оставим, однако, этот вопрос, как бы существенен он ни был. По справедливости мало было бы сказать, что он связан с Толстым: он включает в себя всего Толстого и от размышлений, одним Толстым ограниченных, уводит. Надо к Толстому вернуться — но показательно, что при этом не приходится перейти ни к чему второстепенному, сравнительно мелкому и узкому.
Толстой чужд тех духовных интересов, которые возникают в известный период развития культуры и с окончанием этого периода теряют остроту и даже значение. Да, он связан с девятнадцатым веком, поскольку нет человека, способного полностью жить «вне времени и пространства», и, пожалуй, он больше других великих русских писателей для своего века представителен: в самом деле, Пушкин по складу своему принадлежит скорее столетию предыдущему, восемнадцатому, Достоевский — двадцатому, духовно-судорожному. Но в глубь толстовского творчества веяния века не проникают и смешать его в этом смысле с таким писателем, как, например, Золя, было бы чудовищной ошибкой. В романах Толстого может показаться устарелой, отжившей их бытовая оболочка — как отчасти произошло это с «Анной Карениной»,— но не сущность. Их общее, великое, безответное «зачем?» останется без ответа и в двадцать пятом или тридцатом веке.
Что же, Толстой писал «для вечности»? И да, и нет. Нет потому, что у него, конечно, не было предвзятой на это претензии, что его волновали текущие события, что он был страстно отзывчив на все, что видел в своей стране в свое время.