И природная, «врожденная», в легенды вошедшая пугливость – тоже не что иное, как след слишком доверчивой чувствительности, неожиданно насмерть ударившейся о реальность.

Без этой изначальной базы нам не понять внутренней драмы Писемского. Его скептицизм есть реакция безнадежно «розовой» романтичности на безнадежно «серые» будни. В основе всего – хилый мальчик (из десяти братьев и сестер – единственный не умерший во младенчестве). В основе – балованный барич, возросший «за тремя мамками» (две тетки по матери, бездетные, обрушивают на него свои заботы). В основе – вольный недоросль, играющий на наследственных нивах под охраной беспечных крепостных дядек.

Отправляясь в город учиться, мальчик бросается к отцу на шею: «Папенька, друг мой, не покидай меня навеки!» И они оба рыдают, обнявшись, отец, железный майор, покоритель Крыма и Кавказа, и сын, будущий «жестокий писатель».

Годы учения Писемского ставят его биографам щекотливый вопрос: как умудряется он хранить все эти годы демонстративную девственность по части «умственных движений», ловально заражаюших тогдашнюю молодежь? Положим, в Костромской гимназии он общего поветрия не избегает и, поощряемый учителем словесности, пишет в духе Марлинского выспренно-романтические повести, полные роковых страданий и кавказских страстей. Но университет! Писемский учится в Московском университете в замечательное время. Если к пяти годам студенчества, с 1840 по 1845-й, прибавить еще два года, какие он, прежде чем вернуться в «костромскую глушь», проводит в московской Палате государственных имуществ, причем связи и привычки у него остаются студенческие, – так получается, что дышит он атмосферой Московского университета целых семь лет – почти до самого погрома 1848 года, когда пресекается славная эпоха, давшая России «людей сороковых годов».

Это действительно золотой век. Стены аудиторий, можно сказать, еще звенят от голосов Герцена и Хомякова, чьи «дружины» недавно сшибались тут.