Джим, Джим, что же это такое, мысленно спрашивала она человека, лежавшего нынче под шестью футами красной глины на Мемориальном кладбище Пайн-Крика.

Она вспоминала свою жизнь — как же так получилось, что все обернулось не так, как она планировала. Она бросила университет Джорджии за полгода до выпуска, только для того, чтобы быть рядом с Джимом. Она отказалась от своих карьерных устремлений. Она думала о том, что их жизнь с Джимом как-то незаметно скатилась в рутину: Джим занимался фабрикой, в том время как она общалась с клиентами, работала на общественных началах в госпитале, проводила вечера в Женском клубе Пайн-Крика, брала на себя заботы по дому. В котором, теоретически, должны были резвиться дети — по крайней мере, она на это надеялась. Но этого не произошло. Джим всегда был слишком занят, всегда в разъездах, всегда появляясь дома за полночь, проваливаясь в сон, едва его голова касалась подушки, редко когда обнимая Сандру, не говоря уже о большем. (««Милая, если девушка не беременеет, то в большинстве случаев, ничего удивительного здесь нет, — говорила ее мама. — Это как готовка пирога — если ты не положила все ингредиенты, то пирог ты не испечешь».)

И вот теперь Сандра Мэй осталась бездетной вдовой…

Она знала, что в Пайн-Крике ее так и воспринимают. Городская вдовушка. Все знали, что ее компания на грани краха, что скоро ей придется переехать в эти ужасные дома на Салливан-стрит и раствориться в безвестности, оставшись бледным пятном на полотне жизни маленького южного городишки. Они именно так о ней и думали.

Нет. Этого никогда не произойдет. Не с ней.

О, нет, мэ’м, никоим образом… Она все еще может повстречать кого-нибудь и завести семью. Она еще достаточно молода. Она может уехать куда-нибудь, в большой город — в Атланту или Чарльстон. Черт возьми, да хоть бы и в Нью-Йорк!

Южная женщина должна быть самую чуточку сильнее, чем ее мужчина. И чуточку более изобретательной.