Один из них протянул мне кусоок обшивки с двумя острыми концами красной звезды. В одно мгновение я представил себе картину случившегося. Очевидно, самолет был сбит фашистскими зенитчиками и упал, не долетев до линии фронта. А пилот... видимо, Скиба не ошибся, когда, протягивая мне найденный шлемофон, сказал: "Вот и все, что от нашего летчика осталось..."

Я долго молчал, вслушиваясь в завывание ветра.

Потом почти машинально сделал несколько шагов вперед.

До сих пор не могу понять, что заставило меня их сделать, но у меня была какая-то твердая внутренняя уверенность, что это так нужно. Я сделал ещё один шаг и вдруг увидел на снегу листок белой бумаги. Он лежал у самого ствола молоденькой березки, затвердевшей от лютого холода. Ствол был исцарапан пулями. Я поднял листок. Косые крупные строки, оставленные химическим карандашом. Наверное, летчик писал их здесь, после катастрофы, прислонившись спиной к дереву. Судя но горбатым, пляшущим буквам, он писал их торопливо.

Я прочел письмо, и его слова сразу вошли в мою душу.

Я и сейчас, ношу с собой в кармане гимнастерки письмо незнакомого, но очень близкого мне человека. В тот день я прочитал письмо несколько раз и запомнил его наизусть. Хотите, повторю его?

Лейтенант Фирсов бросил взгляд на нас, словно желая убедиться, внимательно ли его слушаем, и продолжал:

- Вот что писал незнакомый мне летчик. "Сегодня штурмовали фашистский штаб. Он взлетел на воздух. На обратном пути обстреляли зенитки. Прямое попадание в мотор, и вот я сижу у обломков сгоревшего самолета, обессиленный, злой. Если со мной что случится, все равно кто-нибудь из местных жителей, наших добрых советских людей, найдет и сохранит для тебя эту записку. Но ты не пугайся. Я не собираюсь умирать. Я хочу жить, чтобы увидеть тебя снова. У меня пистолет ТТ и четыре обоймы, да ещё компас. Вокруг - дикий молчаливый лес.