Этот же вывод подчеркивается поведением других персонажей. Так, один злой маг уличает другого в том, что тот-де преследует в лице Креслина его отца. А вздорная возлюбленная героя, Мегера (sic!), услышав его пение, буквально взбеленилась. Казалось бы, с чего? Можно с определенностью заключить: пение Креслина заставило ее бешено ревновать к его матери.

Это, как было сказано выше, всего лишь фетишизм. А вот кое-что посерьезнее.

Не одного лишь несчастного Модезитта, но и множество его собратьев по перу отличает дотошное описание иногда совершенно неважных подробностей, по многу раз одних и тех же. Так, входя в комнату с каким-либо сообщением (типа «к нам идет парусный флот»), персонаж сперва «отмечает» в помещении лампу, до блеска начищенную и сейчас погашенную, низкий топчан, накрытый пестрым одеялом, плетеный травяной коврик шириною в три локтя и т. п., а уж потом произносит реплику. После чего все персонажи опрометью бегут отражать врага.

Какую художественную задачу выполняет, в таком случае, столь подробное описание комнаты? Каким образом влияет на судьбы мира пресловутый коврик или топчан? Они не принимают никакого участия в сюжете. Они даже не имеют своего «лица». Несколько раз Модезитт настойчиво упоминает глиняную миску с щербиной — она преследует героя вместе с переперченным мясом. И что стоило сказать — «щербатая миска», «кривобокая», «сальная и потасканная, как трактирная служанка»?

Ни один из описанных предметов в тексте не «живет» — не играет ни на настроение, ни на преамбулу очередного сюжета. Для чего же всякий раз производится сия инвентаризация? Чтобы показать читателю — ах, какой у меня подробный и продуманный мир? Ничего подобного! Это — упражнение для больных аутизмом. Стоит такой «Rainmen» посреди комнаты, раскачивается себе на месте — никакой связи с внешним миром. А добрый доктор учит его концентрировать внимание: «Расскажи, что ты видишь на столе? Опиши табурет! Вспомни, что ты видел на прогулке» и т. п.