Русское государство было скреплено не столько хозяйственными взаимодействиями, а сколько волей и организацией, создающей безопасность и всеобщие условия жизнедеятельности. И хотя это государство обеспечивало жизнь миллионов людей, которые бы погибли при его отсутствии, тем не менее, тягло и несправедливое распределение повинностей (что случалось при слабых государях и сильной олигархии) регулярно выводило систему из равновесия. Отсутствие выхода к внешним ресурсам, невозможность сбросить пар при помощи колониальных захватов и колонизации (сибирское окошко было чересчур узким, воюющее государство слишком нуждалось в податном населении в историческом центре) вело к росту энтропии и протестной энергии.

В июле 1601 в Москве ездили на санях, с 1600 четыре года подряд летом ударяли заморозки, а в сентябре становился снег. Это (а не бесчинства опричнины за тридцать лет до этого, как уверяют либеральные мыслители) стало причиной Смуты во третьем русском государстве.  Однако Смута, уничтожившая государство, завершилась самоорганизацией общества, которое восстановило государство, причем еще более жесткое, чем оно было до того…

В программе развития государства появился коллапс. Напряжение вертикальных связей и рост энтропии выводят Россию раз за разом из устойчивого состояния, разрушают сложные структуры, а затем погружают в диссипативный хаос. Но синергетические процессы в этом хаосе снова рождают государство.

Коллапсов за последние четыреста лет у нас было уже четыре. Если верить на слово высоконравственным либеральным мыслителям, что государство российское – сущность вредная, то получается, не должно оно снова возрождаться из хаоса.