Черемыт обескураженно пожал плечами: время было горячее, командир соединения требовал штурмовать, штурмовать и штурмовать.

- Хорошо, - неожиданно для всех прислушивавшихся к разговору согласился майор, - я вас зачисляю в первую эскадрилью, а в штаб сообщу, что впредь до уточнения будете воевать с нами.

Никакого уточнения не последовало, и Яровой остался в полку. Вместе с нами он перелетел на новый аэродром. Ему отвели место на нижних нарах землянки, в самом дальнем углу. Рассыльный принес из вещевого склада новый матрас, и Яровой стал устраиваться, В бревенчатую стену землянки он вбил гвоздь, повесил на него реглан и кожаный шлем - все свое имущество, и скорее себе, чем соседям, наблюдавшим, как он устраивается, сказал:

- Вот и все. Жить можно. А главное - пужно.

Так он начал жить с нами. Он летал много, больше других. Если майор Черемыш вместе с начальником штаба брался за составление боевого расчета и на листок бумаги заносил фамилии летчиков, включавшихся в очередную пару или четверку, Яровой первым просил разрешение на вылет. И только в те недолгие минуты, когда командир полка повторял боевой приказ да ещё когда приходилось укладывать в планшет карту с прочерченным маршрутом, Яровой несколько оживлялся.

Как-то по-особенному блестели тогда его глаза.. Но не волнение и не испуг - злость появлялась в них. Лейтенант буквально выпрашивал у командира каждый лишний вылет, а когда возвращался на аэродром, снова становился мрачным и неразговорчивым.

- Задание выполнил, - докладывал он коротко.

Оружейники начинали производить послеполетный осмотр и не находили пи одного снаряда. Яровой старался расстрелять в полете весь боекомплект.

- Так нельзя, - оказал ему однажды майор Черемыш. - А если на обратном пути вас перехватят "мессеры", как будете отбиваться?

- Уйду на бреющем, сманеврирую.

- Я вам запрещаю расходовать весь боекомплект, - строго напомнил Черемыш.