В антракте к нему подошел изящный Плещеев, сын поэта и записной театрал.

—Хотите, я познакомлю вас с Сувориным? — спросил Плещеев, показывая глазами на сановитого старца, сидевшего в кресле.

Положение, мягко выражаясь, создалось затруднительное.

Как! Ему, Морозову, яростному противнику монархии, раскланиваться с одним из столпов самодержавия?

—Увольте,— ответил Николай Александрович.

Язык не повернется осудить непреклонность Морозова, но... Но разговорись вчерашний шлиссельбуржец с Сувориным, и тот, может статься, упомянул бы о пожилой даме, доставившей ему «запрещенные бумаги» из портфелей покойного мужа. Конечно, с того дня минули годы, однако вряд ли Суворин забыл о подозрительных и потому утопленных пакетах.

Нет, Зотов не был чиновником, как помнилось автору мемуаров, опубликованных в журнале «Былое». Он был литератором.

Медленная Лета проворно поглощает нашего брата, да что ж тут поделаешь. Забыт, давно и прочно забыт Владимир Рафаилович Зотов, родившийся в 1821 году и умерший на закате столетия, в девяносто шестом.

Он извел ведра чернил и пуды бумаги. Сотрудничал во многих столичных журналах и газетах. И сам сочинял, и переводил, большей частью с французского. Был и критиком и публицистом. Умел и любил пособить начинающим, пробующим перо. Редактируя «Литературную газету», напечатал первое стихотворение сподвижника Чернышевского — Михаила Михайлова; тот всегда испытывал к Владимиру Рафаиловичу теплое, признательное чувство. Григорович нашел в нем приветливого, внимательного наставника. Он восторженно отозвался о молодом Короленко: «Сколько свежести!.. Все — прямо с натуры, пережитое, перечувствованное и прочувствованное!»