Неприметный, скромный Зотов, вечно поглощенный корректурами, собрал, сберег и передал Герцену списки «крамольных» стихов. Те, что вошли в герценский сборник «Русская потаенная литература». Да и сам Владимир Рафаилович написал несколько подобных стихотворений.
И потому был вправе на склоне лет сказать о себе:
Обо всем этом сообщаю ради того, чтобы было понятно последующее.
5Есть на Литейном дом, озарившийся некогда «русским светом», электричеством — там жил изобретатель Яблочков. Но «русским светом» озарялся он и до Яблочкова — там жили Некрасов, Добролюбов, Глеб Успенский. В этом же доме лет двадцать квартировал Зотов.
Сюда, к Зотову, присяжный поверенный Ольхин, весьма известный в радикальных кругах, привел однажды Николая Морозова, тогда еще очень и очень молодого, с юношеским румянцем и пушком на щеках. Понятное дело, шестидесятилетний Владимир Рафаилович — высокий, тощий, морщинистый — показался Морозову глубоким стариком. Но вот глаза, голубовато-серые глаза смотрели живо, проницательно, и Морозов сразу понял, что в этой ветхой оболочке живет дух, не поддающийся всеразрушительному времени.
Николай Морозов искал надежное пристанище для подпольного архива. Владимир Рафаилович, ни минуты не колеблясь, согласился. А надо вам сказать, что на дворе была година свирепого сыска и эшафотов. «Бубновый туз» грозил старому литератору — он хранил не только документы «Земли и Воли», не только документы «Народной воли», но и списки шпионов, составленные Клеточниковым, чиновником тайной полиции по удостоверению за номером сто один и революционером по неписаному «мандату долга».