Классицизм потребовал, чтобы на него наложили узду и долг отделили от похоти. Знаменем века стала регламентация, переданная государству. Раньше позволялось все. Теперь все запрещалось. Не очень удачливое в хозяйственных своих результатах государство Ришелье, Мазарини, Людовика XIV (Короля Солнце, или Людовика Ясно Солнышко, как сказали бы мы истинно по-русски) функцию обуздания и пресечения исполняло отлично. Просвещение попыталось все поставить на место. Семнадцатый век - век классицизма - деспотизм противопоставил разбою. Восемнадцатый - век Просвещения - противопоставил разбою и деспотизму веления разума. Разум означал новую форму свободы. Регламентация сохранялась, но она была передана самому человеку. Его надо было так воспитать, он сам должен был так себя воспитать, чтобы в ответ на призыв "делай что хочешь" не кинуться отнимать у других и набивать свою ненасытную утробу. "Делай что хочешь" должно было теперь прозвучать для человека, прошедшего утомительно долгую выучку у многих великих людей порядка и долга, как "не делаю чего не хочу". Не подличаю. Не меняю по приказу своих убеждений. Не лжесвидетельствую. Не устраиваю вечный торг с совестью... Просвещение было очень строго к человеку. Это был гуманизм, отметивший уже столетнюю годовщину со дня своего рождения и не пренебрегший полученным опытом. Это был гуманизм, отказавшийся от многих иллюзий и вместе с ними от многих оттенков, звуков и красок, дабы сохранить главное - надежду и веру. Этому человеческому идеалу соответствовал общественный идеал. Просветители видели, насколько связаны мораль и условия жизни, и выразили это в замечательно реалистичном афоризме: "богатство и бедность одинаково порождают пороки". Наилучшим они считали "среднее состояние" - тот уровень и условия жизни, когда человек не кичится и не стыдится, не голодает и не роскошествует, а о деньгах попросту не думает, ни где их раздобыть, ни как их приумножить. Тогда, считали они, человеку проще цивилизоваться, сделать себя человеком.