– Войдите! – И она вошла.

Она была почти моего роста. Круглое лицо школьницы почти без макияжа, пушистые светлые волосы, в прическе никакого стиля, если не принимать во внимание, что в наши дни отсутствие стиля и есть современный стиль. Она была в мешковатом синем твидовом костюме с черным меховым воротником, прилепившимся у шеи подобно разозленной кошке. Складывалось впечатление, что ее основной интерес в одежде состоял в обеспечении оной тепла.

Я только успел сказать:

– Мадмуазель Уитли, я полагаю? – как она увидела разорванную бумагу и спросила:

– Вы ее вскрыли? – Спокойное произношение американки, предположительно с восточного побережья.

Я пожал плечами.

– Это мой номер. Так что это мог быть запоздалый рождественский подарок.

Я вытащил картину и положил на кровать.

Она взглянула на меня со сдерживаемым ужасом.

– Вы знаете хоть, сколько это стоит?

– Думаю, немало. Я догадываюсь – это Сезанн? Внизу картины, с левой стороны, была подпись: «П. Сезанн».

– Мы заплатили за нее 550 тысяч долларов. – Она стала нервно упаковывать картину снова.

– Подождите минутку. Вероятно, мне предстоит ее нелегально перевозить, потому она и здесь, как я полагаю. Тогда я должен для начала вынуть ее из рамы. Между прочим, я – Берт Кемп.

– Элизабет Уитли.

Она машинально протянула руку: американцы это делают не раздумывая, в противоположность британцам, которые прежде чем решат, что вы достойны их рукопожатия, долго улыбаются, качают головой и расшаркиваются. Рука ее была маленькой, ухоженной и твердой.

– Я полагаю, вы одна из приглашенных экспертов.

– Да, я специалист по старым мастерам.

Это заявление сделало имя еще более знакомым.

– Ваш старик тоже участвует в игре?

Фраза, конечно, не слишком удачная. Она напряглась и холодно уточнила:

– Если считать, что это игра, то он известен в Национальной Галерее Вашингтона под именем Бенджамен Уитли.