– Думаю, с этим именем я знаком, – примирительно протянул я. – Я имею в виду, что он написал множество книг, верно?

– Да. – Она снова повернулась к картине. – Почему вы хотите вынуть ее из рамы?

– Взгляните на раму. Она прибавляет около трех дюймов с каждой стороны, и делает картину по крайней мере на два дюйма толще. А в результате составляет большую часть веса. Без нее картина поместится в моем большом чемодане. Если таможенники сунут туда нос, рама придаст картине в их глазах большую ценность. А так я могу провести ее, как результат своих забав в ненастную погоду.

Она недоверчиво покосилась на меня.

– С этой подписью?

– О нет, поверх нее я намалюю свою.

– Что вы сделаете? – Ужас ее был совершенно неописуем.

– Да просто плакатными красками. У меня в сумке коробочка красок для детей. Они достаточно легко смываются.

Она казалась потрясенной. Но дьявольщина, должна же она знать хоть что-то об обратной стороне торговли произведениями искусства, про которую не пишут в книгах, читаемых за чашкой кофе.

Затем она тряхнула головой.

– Мистер Кемп…

– Берт, если мы собираемся путешествовать вместе.

– Послушайте… Я буду откровенна. Я знаю, что это не ваша вина, но… но мне просто не нравится ваша… работа. Я предпочла бы, чтобы все осуществлялось абсолютно легально. И я не понимаю, почему мы должны так рисковать картинами.

Я пожал плечами.

– Моя работа – необходимое зло, можете расценивать это так. Я просто делаю картины более мобильными. Их сможет увидеть гораздо больше народа. Я – кто-то вроде помощника в распространении культуры по всему миру. Это очень даже благородно, если подумать.

Она смотрела на меня без всякого выражения. Лицо ее замечательно для этого подходило. Между прочим, оно, по-моему, вообще не было приспособлено к выражению бурных эмоций. Просто изначально, от природы, оно было интеллигентным и внушающим сочувствие, как у котенка.