Степановну знала и любила вся улица, кроме муИх она не признавала, не считала за людей, видела, не знала имен и всех называла мудаками и прохвостами. Не верила, что есть них путные, а потому во двор к себе никого впускала сама не приходила ни к кому.

Другие соседи обросли детьми и внуками, им совсем не до гостей, свободной минуты не было.

— Но куда подевался дед? Столько времени пить пиво с мужиками никак не мог, — думает Тонька и решила заглянуть в сад, огород, хотя там давно все убрано. Но никого…

Баба со страху слезы ронять стала. Страшно, жутей сделалось. Вернулась в избу совсем подавленная. И только уложила Кольку спать, под окном шаги услышала. Метнулась к окну, а дед уже в дверях как ни в чем не бывало.

— Где ж ты был, чертушка облезлый? Где носило, всю душу мою наизнанку вывернул! — обхватила старика, прижала к могучей груди накрепко, чтоб не сбежал никуда. Старик чуть не задохнулся в сиськах внучки и, кое-как вырвавшись из объятий, глотнул воздуха побольше и сказал усмехаясь:

— Я тебя отучу брехаться со мной! В другой раз и вовсе на неделю иль боле того сгину. Навовсе мозги посеяла, на меня, хозяина, хвост подняла. В своей избе уваженья не стало. Все бурчишь, пилишь без роздыху. А испроси за что? — хмурился Василий Петрович деланно.

Тонька тем временем накрывала на стол.

— Садись ужинать, — предложила коротко, а саму любопытство раздирало, где ж был дед весь день, с самого утра до позднего вечера у кого-то задержался.

— Не хочу ужинать. Сытый нынче, без ругни от пуза накормили. Тыщу спасибо в карманы напихали и просили впредь не обходить, — похвалился старик.