- Ну, уел, уел он тебя, Степка! - засмеялись фронтовики.- Ничего не скажешь!

- Да я про что? - тоже рассмеялся Холодов.- Мне разве деньги нужны, чудак-человек. Трешка - какая пожива? А когда прежде их платили, вроде бы пустяк, табашные деньги, а - приятно! Вот я про что. Идешь, книжечку предъявляешь - тебе очередь уступают, глядят с уважением.

- Тебе и сейчас уступают, вон рукав пустой.

- Да не дюже-то раздвигаются.

- Э-э, мужички! - воскликнул дед Василий.- Какой разговор завели! Скажи спасибо, живы остались. Сам бы от себя платил!

К фронтовикам подошел председатель здешнего колхоза Иван Кузьмич Селиванов. Грузный, страдающий одышкой, он был тоже увешан орденами, тесно лепившимися вдоль обоих пиджачных бортов. И даже покачивался на голубой ленте какой-то инодержавный "лев", который за неимением места расположился почти на самом животе. Казалось, Селиванов потому так тяжко дышал и отдувался, что непривычно нагрузил себя сразу такой уймой регалий.

- Привет, гвардия! - сипло пробасил он, расплываясь в улыбке своим добрым простоватым лицом, и сам тоже, как и все прежде, вскользь, ревниво пробежал живыми серенькими глазами по наградам собравшихся.

Дед Василий плутовато сощурился:

- Упрел, однако, Кузьмич! Шутка ли, такой иконостас притащил. Никаких грудей не хватит - наедай не наедай.

В другом месте так лихо и не посмел бы созоровать дедко, но тут, в кругу бывалых окопников, действовал свой закон братства, отстранявший всякие чины, и прежний ездовой безо всякого подкузьмил прежнего командира полка, а ныне - своего председателя. Да и все знали: Кузьмич - мужик свой, не чиновный, с ним можно. Если к месту, конечно.