
Протест рос вместе со мной и наконец проявился. Способствовали тому два события.
Сначала к нам пришел с визитом какой-то человек. Дверь открыла ему я, предварительно спросив: "Кто там?", без этого открывать не дозволялось. Он назвал свое имя, Райчик. Я сказала тетке, что за дверью стоит пан Райчик, и та велела его впустить. Я плохо разглядела его, в прихожей было темно, лишь отметила про себя, что раньше его не встречала, и шмыгнула в спальню. Мне было тогда уже пятнадцать лет, но правило удалять меня с глаз долой при появлении гостей оставалось в силе.
Радуясь нескольким минутам передышки, я закрыла за собой дверь и как можно тише отворила окно, внимательно прислушиваясь к голосам в соседней комнате, чтобы тетка не застала меня врасплох. Открывать окна было запрещено, тетка предпочитала спертый воздух всякому другому. Затем я принялась читать, то и дело подслушивая через замочную скважину, чтобы по ходу беседы определить, сколько времени еще пробудет у нас гость. Как долго я смогу пользоваться свободой взаперти, пять минут или час?..
Мужчина говорил громко, и я отчетливо слышала его слова.
- Вы, видно, полагаете, пани Эмилия, что всех перехитрили? Но ведь покойница пани Юлия завещания, кажется, не переписывала? Собственной рукой перед смертью все отписала внучке, разве нет?
Тетка отвечала ему значительно тише, я слышала только свистящее шипение, по которому догадалась, что она в бешенстве. Гость продолжал орать:
- Уж мне-то такие вещи говорить не надо, ребенок много не съест, водки не пьет, а ведь они были люди не бедные. А внучка-то об этом знает? О, уже вижу, что не знает. Нетрудно было догадаться...
