Радуясь нескольким минутам передышки, я закрыла за собой дверь и как можно тише отворила окно, внимательно прислушиваясь к голосам в соседней комнате, чтобы тетка не застала меня врасплох. Открывать окна было запрещено, тетка предпочитала спертый воздух всякому другому. Затем я принялась читать, то и дело подслушивая через замочную скважину, чтобы по ходу беседы определить, сколько времени ещё пробудет у нас гость. Как долго я смогу пользоваться свободой взаперти, пять минут или час?..

Мужчина говорил громко, и я отчетливо слышала его слова.

— Вы, видно, полагаете, пани Эмилия, что всех перехитрили? Но ведь покойница пани Юлия завещания, кажется, не переписывала? Собственной рукой перед смертью все отписала внучке, разве нет?

Тетка отвечала ему значительно тише, я слышала только свистящее шипение, по которому догадалась, что она в бешенстве. Гость продолжал орать:

— Уж мне-то такие вещи говорить не надо, ребенок много не съест, водки не пьет, а ведь они были люди не бедные. А внучка-то об этом знает? О, уже вижу, что не знает. Нетрудно было догадаться...

Каким-то образом тетке удалось его утихомирить. Смысл его речей дошел до меня позже, тому невольно помогла пани Крыся. Пани Крыся, должница, возвращавшая долг порциями, пришла как раз на следующий день и ядовито заметила что-то о том, как обдирают бедную сироту. Я услышала се слова, потому что дверь в комнату была открыта, а я в это время шла из ванной в спальню. Пани Крыся смотрела на меня, тетка тоже глянула в мою сторону, и меня вдруг поразило выражение её лица. Я поняла, что бедная обдираемая сирота — это я!

Несмотря на такое житье, в кретинизм я не впала, голова, слава Богу, работала. У меня появились подозрения. Сбежав с урока, я отправилась к дому моей покойной бабушки. Я смутно припоминала, что соседка была давней бабушкиной приятельницей, и, как оказалось, не ошиблась.