Отношение к наративу Холокоста (Катастрофы) меняется не только у израильских маргиналов. В 1970 гг. в израильскую культуру пришло поколение переживших Катастрофу: Аарон Апельфельд, Дан Пагис, Итамар Оз–Кесем, Шамай Голан, Яаков Бесер, Бен–Цион Томер. Знамением перемен стала опубликованная еще в 1956 г. книга Ури Орлева «Свинцовые солдаты». Апельфельд изменил «язык кодов» по отношению к Холокосту (по мнению ведущего литературного критика Гершона Шокеда). Прежние сионистские модели, установленные Аббой Ковнером – «Катастрофа и героизм» (шуа вэ гвура) «Катастрофа и возрождение» (шуа вэ ткума) оказались нерелевантными для Аппельфельда. Нерелевантными стали и хрестоматийные герои–жертвы автора другого, полярного по отношению к Ковнеру автора, К. Цетника. Ревизия стереотипов произошла в израильской драматургии (пьесы «Гетто» Йегошуа Соболя и «Кастнер» Моти Лернера). Поисками синтеза между страшной правдой Катастрофы, невыразимой и необъяснимой средствами сегодняшнего языка и современной логики занимаются писатели «второго поколения» Ноа Семель, Савьон Либрехт, особенно Таня Адар «Нет другого милосердия» или Одед Пелед «Письма в Берген–Бельзен». Нечто похожее происходило в советской литературе о Великой отечественной войне с приходом писателей фронтовиков, а затем и «второго поколения». Наверное, было бы интересно развить такую тему, но обсуждаемая статья – повод не подходящий.

И еще две интересные ассоциации. Наталья Гельман зачем–то упоминает Ханну Арендт и ее не всегда справедливые обвинения юденратов в пособничестрве нацистам (в книге «Эйхман в Иерусалиме: о банальности зла»). В действительности книга Арендт вовсе не об этом, а именно о банальности зла, об отсутствии уникальности в Катастрофе. За это официальный Израиль и сионистский истеблишмент бойкотировали писательницу в течение 40 лет. Только в 2001 году книга Ханны Арендт впервые была переведена на иврит.