...Мир не знал такой похоронной процессии - ни по грандиозности действа, ни по скорби не было ничего подобного за всю историю мореплавания. Баржа-катафалк несла под собою братский стальной гроб, в котором пребывали около сотни тел погибших подводников... Приспустив флаг, её эскортировал тяжелый атомный ракетный крейсер. Впереди шел малый противолодочный корабль, который промерял глубины и был готов к любым неожиданностям на пути каравана, за ним - мощнейший морской буксир впрягал табун всех своих лошадиных сил в стальные "постромки". В шлейфе кильватерного следа следовало гидрографическое судно, ведя радиационные замеры. Весь этот кортеж двигался медленно-медленно, как и подобало печальному шествию.

Если бы лучшие церемониймейстеры мира сочиняли ритуал к подобному случаю, и то бы не получилось так, как вышло по жизни, - строго, скорбно, величественно.

А море сияло небесной голубизной. Море вернуло "Курск", простив людям все их просчеты и проволочки, и от грунта отпустило, и злые осенние штормы попридержало, и даже дельфинов на прощание прислало. Они появились там, где их никогда не было, - в районе гибели атомной подлодки. Туда же, на опустевшее ложе поднятой атомарины, с борта экспедиционного судна "Майо" была опущена мраморная плита в память тех, кто здесь погиб и кто провел уникальную судоподъемную операцию...

Есть нечто жутковатое в том, когда машины начинают копировать не движения даже, а поведение людей: вот одна из них принимает в свои объятия мертвого собрата и передает его на железные длани третьей. Именно так выглядела "драма", разыгранная погибшей атомариной, баржей-транспортировщицей и доком.

Буксировочный ордер медленно входил в створы Кольского залива. Под днищем баржи-гиганта пребывал пока в родной стихии обезображенный "Курск"; он словно стыдился показать миру свое страшное увечье. Так было во сне одной из вдов подводников, Ольги Колесниковой: "Я знаю, что он вернулся домой и где-то прячется. Я ему - Митя, но ведь ты же где-то здесь, выходи! А он мне - не могу, ты испугаешься..."