Между этими людьми не должно быть ни вражды, ни трагедии. И даже позднее, когда тень уже пала на Пронякина, он понимает, как они ему дороги… Случайно разговорившись, всей бригадой провожали домой Мацуеза, галдели у ворот до тех пор, пока мацуевская жена, выйдя на крыльцо, не пригласила всех в тепло, и тогда все весело, гурьбой двинулись в дом… «Вышло так, что Пронякина никто не пригласил. А он был новенький, он ни разу не был в этом доме, где все они побывали, наверное, не раз, и ему полагалось особое приглашение — это он знал твердо. К тому же они видели, как он помедлил за калиткой, и ни один не позвал его, не спросил: «А ты чего?»

С нелепой, приклеившейся к лицу улыбкой он повернулся и пошел прочь.

С точки зрения фабулы этот эпизод — проходной. О Пронякине забыли случайно, и это выясняется наутро; но важна тут та уязвленность, которую он уносит в душе. Нет, внешняя безупречность его — не средство втереться в доверие во имя корыстной цели, как писали критики; доверие товарищей для него — само по себе ценнейшая ценность. Всем строем своей повести Владимов утверждает, что ни малейшего основания для вражды нет ни в поведении ребят, ни в собственном поведении Пронякина — до тех пор, пока они остаются в сфере непосредственных отношений, пока они исходят в своих отношениях, так сказать, из самих себя.

Но, рисуя героев и в сфере производства, Владимов исходит все из того же ощущения непосредственности и цельности.

Пронякину никогда не пришло бы в голову заявить о себе: я — человек труда, хотя ни один критик на свете не смог бы это опровергнуть. Но в подобной формуле таится отвлеченный смысл, которого Пронякин не поймет, ибо он сотворен по иному принципу: он работает, как живет; он трудится, потому что это для него естественно; он просто делает то, для чего создан… по крайней мере, он хочет работать так.