И работа его — не вынужденная необходимость, а часть его, пронякинской, натуры. «Шофер», — убежденно рекомендуется он начальнику карьера, зная, что этот его капитал — настоящий. «Диплом есть?» — недоверчиво спрашивает Мацуев. «Диплома нету. Руки есть», — заявляет Пронякин. Конечно, Пронякин не читал Марка Аврелия, того знаменитого места, где гладиатор сравнивается с кулачным бойцом: гладиатор гибнет, когда теряет свой меч, — руки же всегда при себе, их только надо сжать в кулак. Вряд ли и Владимов соотносил мысли своего шофера с мыслями великого стоика; мудрость реализма в том, что он постигает жизнь не от доктрины, а от факта, от правды характера, от доверия к самой жизни; если человек верен себе, то логикой поведения он наталкивается на великие истины.

Пронякиным владеет неотвязная мысль; каждый человек должен работать на своем месте, должен найти то дело, для которого он родился. Иной человек просто стал шофером, а мог бы стать и машинистом на паровозе и слесарем в мастерской. Пронякин не просто стал — он, по его глубокому убеждению, родился шофером. Суть даже не в том, что он умеет ездить как бог, а в том, что он не умеет иначе. К своей машине относится он, как к живому существу: получив в наследство от своего предшественника вдребезги разбитый МАЗ, он потому и соглашается ремонтировать машину, что жалеет ее, словно человека. И нам не скучно читать, как Пронякин, разобрав свое детище, смывает каустиком накипь в рубашке охлаждения, и прочищает миллион отверстий, каналов и трубочек щетинным ершом, и заваривает крупные трещины сталью, а мелкие протравливает кислотой, а потом зашлифовывает абразивами и наждачной теркой, и заливает изношенные втулки баббитом, и вулканизирует мясистую резину камер, — это не техницизмы! Так не скучно матери застегивать миллион пуговиц, когда она одевает ребенка, — была бы душа тут. А у Пронякина в каждом движении руля — душа. Не отсюда ли и эта поэтичность, и добрый юмор очеловечивания в описаниях машины:

«Двигатель провернулся с поцелуйными звуками, потом заворчал и чихнул.