— Будь здоров! — сказал Пронякин. — Сейчас я тебя покормлю… Куда ты торопишься, чудак? — спросил он и рассмеялся счастливым смехом…»

Где-то автор обронил фразу: подтягивая машину на один интервал к экскаватору, Пронякин никак не мог научиться делать это автоматически. Фраза многозначительная. Дело в том, что Пронякин ничего не может делать автоматически. Его и начальник-то берет на работу сверх разверстки кадров потому, что проснулся в нем человеческий интерес к Пронякину. Да и погиб Пронякин, если уж вести следствие, во многом из-за чьей-то автоматической жестокости: у всей бригады огромные ЯАЗы, а у него МАЗик, а нормы — те же, вот и гнал он, спешил, в дождь ездил… Кто-то нормы не пересмотрел вовремя — безликий, автоматический «кто-то». Потому и страдает Пронякин от бездушной исполнительности автоматов, что сам-то он — до ногтей живой, теплый, и кровь его пульсирует, словно толчками поднимается от той глубоко личной любви к своему делу, которое составляет сердце его натуры и человеческую гордость ее.

Может быть, нигде эта внутренняя цельность и бескомпромиссность Пронякина не проявилась так ясно, как в истории его любви.

У Маркса есть замечание о том, что отношение мужчины к женщине, как естественнейшее, обусловленное биологией отношение человека к человеку, всегда обнаруживает, насколько это естественное поведение человека стало человеческим и насколько человеческая сущность стала для него естественной.

Пронякин любил один раз.

В бытность на действительной службе, когда их саперная часть работала близ глухой деревушки, Пронякин познакомился с деревенской девушкой. Потом часть передислоцировали. Девушка обещала присылать по два письма в месяц. Она присылала их аккуратно и ждала два года. Пронякин отслужил, явился в деревушку, представился родителям невесты, поправил сарай и забор;

спать лег в горнице. Ночью он пошел в комнату к невесте. «Она ждала его и ничуть не удивилась… Но, должно быть, он не так понял ее, потому что, когда он совсем захмелел, она внезапно успокоилась и крепко уперлась ладонями в его грудь. И он услышал, как в полусне, ее наставительный шепот: «Нет уж, Витенька, это уж когда запишемся, а так я не дамся, уж ты не думай, не такая…»