Он осторожно обнял ее, поцеловал в щеку. Прошептал:

— Этого никогда не будет. Я что-нибудь придумаю. Я обязательно раздобуду денег, и тебя прооперируют…

Последние фразы, сказанные Ириной, долго не выходили из головы Аркадия. Она всюду мерещилась сидящей в инвалидной коляске: и пока он наедине разговаривал с доктором, и пока шел пешком из клиники, и когда метался по крохотной квартирке…

Врач отдал ксерокопию заключения, перечень показаний для нейрохирургического вмешательства, два экземпляра типового договора с уже внесенными фамилиями и общим счетом за медицинские услуги. Сумма набиралась очень внушительная, но, по словам доктора, без операции рассчитывать на выздоровление Ирины было бессмысленно.

Матери Серебров поведал лишь часть из невеселых новостей, да та и без слов догадалась о беде. Утерев платком глаза, протянула сотню:

— Возьми, сынок. Сходи, купи себе водки, а не то сердце прихватит. Об одном только прошу: выпей дома. Я и закусочки приготовлю…

Поздно ночью он проснулся, будто от резкого толчка. Несколько секунд бешено вращал глазами, пытаясь сообразить, где он и который час. Потом тяжко встал, нащупал ногами тапочки…

Рядом с кроватью что-то упало, покатилось. Включив небольшую лампу в изголовье, увидел бутылку с остатками водки. Подняв, аккуратно поставил на тумбочку. И поплелся на кухню к водопроводному крану — во рту и в горле пересохло, в брюхе горело…

После демобилизации такое случалось часто: во сне он будто разговаривал с собственной совестью. Точнее, не разговаривал, а оглашал обвинительную речь. А та, загнанная в угол прямыми и бьющими наотмашь фразами, оправдывалась.

— Меня угораздило родиться и жить в удивительной стране! Ей вечно чего-то не хватает, и вечно находится раздражитель — вне границ или в собственной утробе. Она постоянно ищет врагов и с кем-то воюет!