И Ян пустилась в детальные объяснения, что приготовить детям на завтрак, периодически — во время очередной схватки — делая паузу.
Однако всего через четыре минуты мы уже стояли у дверей приемного покоя Западного регионального госпиталя Алабамы. Двери тут же распахнулись, и к нам подкатило кресло-каталка, пилотируемое юным санитаром.
— Я ждал вас, мисси, — сообщил он, запыхавшись, — доктор Пол велел мне позаботиться о вас, вам нельзя разгуливать по больнице. Док говорит, нужно поберечь силы, чтобы вытолкнуть наружу крупного младенца.
— Крупного? С чего он взял? — поинтересовался я.
— Ну, он думает, в нем будет четыре с половиной килограмма, к тому же… — новый приступ боли обрушился на Ян, словно удар грома.
Я поблагодарил Бога за то, что она сидит в кресле.
— Четыре с половиной килограмма? Таких огромных младенцев не бывает! Может быть, стоит подумать о кесаревом сечении?
— Не придумывайте, никакого кесарева сечения. Я рожу его сама.
Хорошо, что я не знал об этом раньше, не то разволновался бы не на шутку. В дверях появился доктор Пол, попыхивавший своим любимым «Честерфилдом» с некоторой нервозностью.
— Везите ее в смотровую, взглянем, как продвигается дело, — распорядился он. — Сестра, мне понадобится помощь. Соберите всю смену.
Неудивительно, что доктор так легко нашел с моей женой общий язык, — оба они любили покомандовать. Наконец его голос смолк, Ян и вместе с ней половина ночной смены скрылись в лабиринте дверей и коридоров. В последний момент я заметил руку своей жены, поднятую в прощальном приветствии. Сестра, замыкавшая процессию, распорядилась:
— Сидите здесь, молодой человек.
Мне кажется правильным, что теперь будущие отцы принимают более деятельное участие в процессе рождения ребенка, чем мы в пятидесятые и шестидесятые годы. Тогда больничный персонал видел в нас совершенно никчемных людей и гонял, словно ленивых мулов на хлопковом поле. Трижды испытав такое отношение на собственной шкуре, я не могу избавиться от подозрения, что в школе медсестер преподают специальный курс запугивания будущих отцов.