Олег, конечно, поехал с нами на финал, выдержав интенсивный курс лечения, предложенный врачами, продолжал его и во Франции, но даже в день игры, да что там в день, за несколько минут до матча мы так и не знали, выйдет ли он на поле.

Сам он страстно хотел играть во втором в своей жизни финале, я был убежден, что его выход на поле будет для нас дополнительным плюсом, медицина не говорила ни «да», ни «нет», оставляя все на усмотрение игрока и тренера. Я прямо сказал Олегу, что очень рассчитываю на него, и мы условились принять окончательное решение после предматчевой разминки. Уславливаясь об этом, я уже не сомневался в том, что в протокол в стартовом составе надо вписывать Блохина: видел, что отступать он не собирается.

Я всегда наблюдаю за разминкой своей команды. В Киеве а Лужниках – из туннеля, ведущего на поле, в других городах – с бровки, стоя в определенной точке. На скамейку сажусь за несколько мгновений до начала матча, не говоря больше ни слова игрокам, – все уже сказано в раздевалке. Я бы не стал называть это суеверием, это – своего рода традиция, установленный порядок действий перед матчем, неколебимый даже в мелочах, таких, как определенное место в автобусе, как выход из автобуса последним, как молниеносный взгляд на трибуну (но это только в Киеве), на места, где сидят самые близкие мне люди– жена и верный помощник Ада и дочь Света.

Блохин подошел к бровке и сказал, что все в порядке, играть он может. Я кивнул в ответ и пошел на скамейку, с которой трижды за матч вскакивал, приветствуя ребят, забивавших мячи в ворота Филлола, а потом, после финального сигнала австрийского арбитра Франца Верера как мальчишка помчался на поле поздравлять триумфаторов Кубка кубков, ловил себя на мысли, что несолидно, наверное, если смотреть со стороны, взрослому, довольно массивному человеку вот так вот мчаться чуть ли не вприпрыжку, но все равно бежал – бог с ним, что там видно со стороны…