– Нет, – ответил Малко, – но мне не хотелось бы оказаться в руках полиции.

Коротышка надменно усмехнулся:

– Это уж моя забота.

Со своим «люгером» и с полными карманами патронов Мендоза чувствовал себя неуязвимым. Он мечтал когда-нибудь вступить в открытый бой с полицией и, как в тире, укладывать противников одного за другим... Увы, с тех пор как он примкнул к Отряду народного сопротивления, ему пока что довелось пострелять только по консервным банкам на холмах в окрестностях Каракаса.

Малко не ответил. Он знал, что ему некуда деваться: венесуэльцы расправятся с ним, если он откажется стрелять в генерала. Сидевший рядом с ним Эль Кура по-прежнему упирал ему в бок ствол автоматического кольта. Малко интуитивно чувствовал, что нужно разрядить обстановку, усыпить подозрения Таконеса.

– Хорошо, – сказал он как можно небрежнее. – Как только генерал выйдет, тут ему и конец.

– Вот и молодчина! – На женоподобном личике Мендозы мелькнула улыбка. Он тоже был в черном кастровском берете и выглядел в нем крайне нелепо. Че Гевара был его идолом; Таконес цитировал его, как другие цитируют Библию или изречения Мао.

– Великий Че умер с оружием в руках, – торжественно провозгласил он. – Мы тоже должны быть всегда к этому готовы. Но сегодня риск невелик: полицейские сидят по домам...

Мендоза по-прежнему колебался относительно того, как себя вести с этим иностранцем. Его невольно впечатляли элегантный вид и изысканные манеры Малко. Но этот блондин-европеец, отлично говоривший на их языке, прибыл сюда при весьма подозрительных обстоятельствах. Таконес знал, что их повсюду окружают враги, но даже на Кубе кое-кто начинал понимать, что время насильственных действий прошло.

Таконес Мендоза принадлежал к расе «десперадос» – отчаянных вояк, которые во время войны в Испании нередко врезались в ряды наступающих франкистов на старых машинах, начиненных взрывчаткой, с криком: «Свобода или смерть!» Он часто мечтал о том, как под крики ликующей толпы войдет в освобожденный Каракас во главе своих отрядов, как вошел в Гавану Фидель. Но, увы, пока что в эту рождественскую ночь он лишь потел от страха, сидя в старом помятом «понтиаке».